Доклад столичного снабженца и смачно выругался. Наложенное на бересте указание Воеводы «Принять решительные меры»


Разбудите Херцина!


Хенерал Ведмедёв прочёл доклад столичного снабженца и смачно выругался. Наложенное на бересте указание Воеводы «Принять решительные меры» касалось его отнюдь не по касательной: за неисполнение запросто могли уволить из войска. Хотел было пустить виновника в расход, но потомственный собаковод пересилил в нем осторожного службиста. Распорядился пока пса изолировать и выгуливать только ночью, чтоб ни одна посторонняя сволочь, не дай бог, не увидала. И еще наметил оторвать начальственный зад и, несмотря на зиму, лично наведаться в питомник, чтоб воочию во всем убедиться. Пёс-то, как писал полуполковник Гоголев, ценный, однако хотелось бы понять, из-за чего рискуешь…


Год тому назад нашёл собаку прапорщик Вес Белицкий, из Князевского питомника который. В аккурат под зимний перелом солнечный, отправился он в соседнюю поросячью военчасть за мясом. Запряг в сани полковую клячу Надью, и покатили – не на горбу же своем туши таскать!

У поросятников выписал наряд на мясо. А как дело до отбора дошло, чернявый поросячий ефрейтор, хитрованского племени, показал в угол хлева, где лохматая бурая хрюшка кормила выводок поросят.

- Молочных брать будете? – и хитро поглядел на прапорщика.

В наряде значился один поросеночек – у полуполковника Гоголева день рождения близился, на пятую дюжину лет заходил начальник питомника, полагалось стол накрыть от души.

Среди хвостиков–завитушек, подрагивавших от усердного сосания, прапорщик сразу выделил прямой короткий хвост, хотя бы оттого, что его обладатель был крупнее собратьев и заграбастал самый дойный сосок.

- Беру этого, - не раздумывая, заявил Белицкий. В наряде значилось: «Молочный порось - одна штука», а приглянувшаяся штука была весьма мясистой и аппетитной.

Ухватил бравый прапорщик поросенка за ногу, да чуть не испугался. Вместо копытца – когти!

- Чертенок, что ли?! – брякнул невпопад Белицкий и поднял тяжеленького молочника повыше.

И точно – не поросенок оказался! Извернувшись в воздухе, животное клацнуло зубками и уставилось на прапорщика любопытным взглядом карих глаз.

- Смотри-ка, пёсик! – изумился Белицкий. – Откуда он тут?

- Кто знает, - пожал лукавый сержант плечами, - приблудный, может, из трубы вылез. Так как, берете?

Про трубу Вес знал, но немного. Была она гладкой, будто кем-то из неизвестного серого камня сделанная. В половину человеческого роста в поперечнике, уходила она в землю под малым уклоном в сторону Мошковолжи. Если умом пораскинуть, под ней и проходила. Потому как на той стороне реки другой такой же конец трубы выступал, как раз у драконоводческого гарнизона.

До провала еще, когда в несколько лет земля просела почти по прямой от Дубёны до самой Мошковы, никакой трубы не было и в помине. Потом в самых глубоких местах огромной канавы хлынула снизу вода – вблизи Икоши, Выхромы и еще кое-где. А когда канава заполнилась, потекла вода из Мошковы-реки в Вологу. Недолго думая, назвали новоявленный водоем рекой Мошковолжей, почтовые струги по ней пустили. Тут-то концы трубы и стали выпирать, будто Мошковолжа ее собой придавила в глубине.

Драконоводам-то вообще все по бубну – просто устроили из трубы поганую яму. Куда-то ж надо драконий навоз девать! В первые годы, когда часть только разворачивали, селяне забирали дерьмо на удобрение. Урожай получался несметный! А когда у сельских детишек новорожденных стали крылья на спине прорастать, зареклись селяне, да новые пашни подняли, от греха подальше. А старые поля забросили да в наделы переименовали – дракон наделал, значит. Военные тогда просто задачу разрешили – в трубу дерьмо сваливать! Верно говорят: где появляется дракон, там порядок кончается.

На восточной стороне реки любопытства особого к трубе не проявляли – ну труба, ну из серого камня. Мало ли непонятностей на свете! Главное, жить никому не мешала и оборонная мощь Росси от нее не страдала.

- Беру. А ну, поехали, посмотрим, где он выполз, - скомандовал Белицкий солдату. А на полуполковниково празднование решил потом что-либо сообразить.

Ефрейтор пожал плечами и согласился. Начальства своего, он, видать, не опасался. Хитроване мастера вино делать, да в подарок его подносить. Спускалось им, чего уж. А хитрость его прапорщик уж после понял: списали-то поросенка, а отдали приблудную собачку. Навар, однако, особливо когда неучтенный порось подрастет!

Посадили пёсика на дровни, поехали. По пути глядит Белицкий – а пес-то еще молодой, щенок, можно сказать. Даром что с пуд весом. Доверчивый, за палец покусывает, у прапорщика на груди сиську ищет. А какая у прапорщика сися – смех один. Вот если дородную жену его Марину взять – вот тогда да! Правда, молока там не дождешься, порожняя она, но насчет потискать - самое милое дело. Знал Вес, что кое-кто из охотников до жёниной груди порой до нее добирался, а то и не только до нее.

Не успел Белицкий вздохнуть горестно по поводу непутевой жены, как из-за кустов появилась труба. Конец ее был завален снегом почти доверху, на локоть только дырка темнела. Земля около нее вывороченная рыжими комьями, от когтей следы. Прапорщик заглянул туда, лучиной зажженной посветил – ничего не видать. А щенюшка тут скулить принялся, да с дрог спрыгнуть норовит. Хитрованец его с трудом удерживает, прапорщика зовет.

Взял Белицкий щенка на руки, к трубе поднес. Совсем взбесился песик - пищит, от трубы воротится, вырывается. Не стал прапорщик мучить собачку, погрузились и в часть родную поехали. А как до дому добрались, решил оставить щенка у себя, в питомник не сдавать. Потому как породы пес неопределенной, по всему - нездешней, и для какой военной надобности сгодится – только время покажет.

Жена Маруся подобрала собаке кличку:

- Были в древности, я читала, два великих бударя – Белицкий и Херцин, даже всякого размяклого на ратное дело поднять умели, - объяснила Маруся прапорщику. – Хоть целое войско на конях, если надо. Раз, Весенька, ты Белицкий, то вот тебе дружок Херцин, он тебя по тревоге поднимать станет, не все ж мне тебя будить. Хоть высыпаться буду.

Это она в отместку так назвала, за первую служебную собаку мужнюю. Херманская козявка так глянулась Весу, что души он в ней не почаял: умна, послушна, работяща. Он тогда только сватался к Марусе, и чтобы невзначай не назвать суженую другим именем, собаку тоже Марусей назвал. Невеста поначалу отказывала Весу, говорила: «есть у тебя уж одна Маруся, с ней и любуйся». А потом уступила. Стало две Маруси у Белицкого – жена да собака. Одна верная, другая погуливала. Терпел Вес, попивал только иногда. И все бы терпимо, да позор, однако, случился.

В питомнике в конце полевого года принято подводить итоги, лучших собак выбирать. И вот полуполковник Гоголев при всем честном народе оглашает, что сукой года признается Маруся прапорщика Белицкого. Половина военных – в хохот, другая – молчит смущенно. Тут Вес и понял, что врут люди – не со всем гарнизоном погуляла его благоверная, а только с половиною. С тою, которой не до смеха было.

Понятно, почему не до смеха. Не смотри, что увалистый и косолапый, Белицкий весил с дюжину пудов, был крут да сноровист, и под горячую ногу ему рядовые старались не попадаться. А вот Марусю свою жалел нежно, пылинки сдувал, ни разу пальцем не тронул, хош и было за что.

Всего и сделал тогда Вес, что служебную собаку переименовал в Верную, чтоб, значит, животное не срамить. Теперь-то она померла, а верность ее прапорщик помнил! И от Херцина того же ожидал.

Дело прошлое, да живучее. Высыпалась с тех пор нагулявшаяся жена, Херцин Веса и впрямь будил. И рос пес, рос! Шерсть темная, с серебристым отливом. За год больше доброго хряка вымахал. С полдюжины пудов весом, тулово плотное, лапы крепкие и шустрые, даром что внутрь развернутые сильно. Ни дать, ни взять – второй прапорщик, только на четырех ногах ходит. Подшучивали служивые, мол, Херцин – это Белицкий после полуведра браги.

Послушный, ни на шаг от Веса не отходил. И боец бесстрашный. Правда, драться ему не давали – ни один даже бульбуль бурский ему не соперник, чего ради слабым кости крошить?

А с месяц тому, жена Весова ушла. Из-за пустяка, казалось бы. Сказала, к столичному снабженцу, что в штабе округа. Чудно! Снабженцу теперь женские ласки как нож острый. Против зубов Херцина даже самая большая берцовая кость не сдюжит. Тем более, похотливая конечность, за которую пёс ухватил кобелястого снабженца, когда тот воровато выскользнул из двери дома Белицкого. По запаху отработал, умница! Посчитал, видно, что этот суетливый носатик уносит что-то из имущества хозяина. Ведь все, что пахнет Весом, это его достояние! И жена, в том числе. А на кой ляд мужику такое достояние, которое само раздаривает себя направо и налево – не собачьего ума дело. Рванул зубами, и ладно.

С того случая по приказу хенерала Ведмедёва Херцина переместили в вольер, где пёс тут же задрых на месяц, а Белицкий на тот же месяц запил, ожидая неизбежных разборок: снабженец – та еще штучка придворная…


***

Ранним утром уходящего года направился прапорщик Вес Белицкий с обходом к собачьим клеткам. Голова разваливалась со вчерашнего надвое, снег противно скрипел под ногами, солнце выбивало слезу из раскрасневшихся глаз. Жить не хотелось совсем, подкосил прапорщика уход Маруси. Если б война какая шла, так напросился бы в самое пекло – геройски голову сложить.

Но войны не было, а дневальному по питомнику от обязанностей не уйти. Как говорится, утренний обход не отменяется, даже если больная голова вообще забыта дома на тумбочке. Обнадеживало одно – через три недели день начнет прибавляться, все ж повеселей на душе станет.

Смутно припоминалась прошлая хмельная ночь и сон, за ней пришедший. Приснилось прапорщику, будто бы направился он с Херцином к трубе, а оттуда стали вылезать зеленые чертики, все шустрые и носатые, как злосчастный снабженец. Знатно погонял их Вес по снежной равнине, вихри снежные кружа! Выли, черти, плакали аки дети, а все едино Вес с собакою загнали их обратно в трубу. А оттуда вдруг Маруся его как закричит: «Вот и спасибо тебе, Весюшка! С ними мне не скучно будет!» На том и проснулся.

Только прапорщик свернул за угол, к клеткам с ищейками, как послышался скрип ворот, и в питомник вкатили крытые дроги противодраконовой пятнистой окраски. «Снабженец ябеду накатал, - от мгновенной догадки сердце Белицкого тревожно ёкнуло, - ну, теперь дознание начнётся по полной!»

Тяжелая повозка на мягких колесах, шурша по утоптанному снегу, прокатилась еще чуток и замерла. Из открывшейся двери и впрямь показалась хенеральская коса с двумя вплетенными алыми лентами, заколотыми двуглавым золотым петушком. Промеж себя в питомнике шутили рядовые, что придуман сей знак во времена государыни, одновременно и на благо Отечества ловко крутившей головами как супруга-государя, так и Воеводы-батюшки.

А тут и весь остальной хенерал Ведмедёв ступил на территорию питомника. Рядом с ним тут же образовался невысокий серый человечек, пристально зыркающий по сторонам из-под меха бровей. Пока Ведмедёв принимал доклад полуполковника Гоголева, проверяющий, будто знал, сразу направился к клетке нумер восемь дюжин четыре, и со злорадной усмешкой удостоверился, что в вольере на боку дрыхнет здоровенный пес неизвестной породы. Поднятые с земли выдуваемым из носу воздухом, кружились над ним и опадали на собачий круп снежинки и пожелтевшие перья некогда домашней птицы, выбившиеся из дыр линялого плетеного тюфяка…

- Что за чудо в перьях?! – строго поинтересовался серый у Белицкого. – Дворняга?

- Это чудо природы зовут Херцин, - пояснил прапорщик, не моргнув глазом. – Только не дворняга он, а боевая норная собака. Да вот, тут все сказано.

Прикрученная дратвой к загородке, отделяющей клетку от остального мира, белая планка дёгтевыми буквами сообщала: «Кличка - Херцин, порода – хихантский чаво-чаво, боевой вес - шесть пудов, назначение - норный штурмовик». Выходило, что все по военному правилу, ведь собака без предназначения в войске ни к чему.

- Похож на хряка, - с сомнением отметил гость, - только когти вместо копыт. Как черт, только толстый. А по какой статье расход оформляете?

- Ест, сколько требуется для поддержания боевой формы. Кормим как штатную собаку, из общего котла.

- Теперь понятно, отчего в докладе снабженческой службы отмечены огромные растраты! Такая бесполезная туша все нормы сожрёт, - человек еле заметно скривил губки. Как и всякий проверяющий, он искал повода придраться, хотя сам-то понимал, что один неучтенный пес ну никак не объест четыре дюжины дюжин собак, содержащихся в питомнике.

– М-м, штурмовик, - недоверчиво процедил он. – И какие же боевые действия могут быть… хе-хе… в норах?! Подземные короли какие-нибудь на нас нападут, что ли?

- А это военная тайна, господин проверяющий! – не растерялся прапорщик. - Ежели хенерал Ведмедёв дозволит, сообщим.

А тут и бас хенеральский за спинами послышался.

- Это кто тут меня всуе?.. Об чем беседа?! – поинтересовался подошедший Ведмедёв.

- Да вот, прапорщик ваш скрывает что-то касательно этой собаки, - повел серый подбородком на храпящего Херцина. – А это дело государственной безопасности! – он указал в небо пальцем, - моё, стало быть, ремесло.

- Гм…э… кхе… - замялся хенерал, любуясь невиданным зверем. – Прапорщика понять можно, - он живо представил себе картиночку, как пёс обесценивает снабженца, и с трудом упрятал усмешку в усы, – у Белицкого с этой собачкой личное связано, не расскажет.

- Не прелюбодеяние ли?!

Белицкий напружинился и сжал кулачищи. Серый и впрямь пальцем в небо попал, но от этого подозрения еще обидней сделалось.

- Говорит Белицкий, твое высокоблагородие, будто тебе ведомо военное назначение сего прожорливого пса, - с подозрением поглядел снизу вверх серый на хенерала, - и будто бы поблизости угроза России из-под земли исходит!

Тут Ведмедёв почуял, что наврал Белицкий с полкороба. Надо как-то выкручиваться, а опасно! С другого боку глядеть – собака и верно знатная. Такую на развод бы, да телохранителей для государей выводить! Слава-почёт на века! Решил, пусть прапорщик сам ответ держит, а там поглядим.

- Ну, Белицкий, ответствуй, - разрешил он, - господин тайный советник знать имеет право.

Теперь и прапорщик озадачился: одно дело на клетке дегтем мудреные слова царапать, а совсем другое – тайной службе лапшу в уши вправлять. Ох, и несдобровать Весу, коли раскусит! Была, не была – решил. Херцин ему все ж как брат меньшой, отстаивать надо!

Пришел тут ему на ум сон ночной…

- Лезут, господин тайный, лезут из-под земли. Окорачиваем доблестно!

Ведмедёв ажно поперхнулся! Военные действия ведь обосновывать надобно. Тем более с представителями иных миров.

- Кто - лезет? – елейно пытает тайный.

- Дак ить… - прапорщик понизил голос до шёпота, - зелёные человечки!..

Хенерал заскрипел зубами, готовый немедленно взгреть прапорщика за вранье. Пресловутых зеленых никогда живьем не видели, и летающие блюда ихние ни разу дракон не сбивал наземь. Дабы пресечь сомнения в войсках, Воевода запретил упоминать сии явления даже вслух, уж не говоря про берестяные доклады.

- Другой день, по два, по три вылезают. Противные такие! Носатые. Росту небольшого… - Вес приложил ребро ладони к груди, и как раз вровень с макушкой проверяющего получилось. Хенерал скрытно показал Белицкому кулак, и ладонь прапорщика тут же опустилась до пупа.

- Вы тут не до чертиков ли допились, вдали-то от стольного города?! – осерчал тайный, принюхиваясь, и Белицкий похвалил себя мысленно, что утром не забыл дубовой коры пожевать, для отводу запаха.

- И чего зеленые хотят? – снова задал каверзный вопрос проверяющий.

- Известно, чего – мяса! – не растерялся Вес. – Ворую-ут! Оттого, видать, в столовой только сало кабанье. Кости мы на кляче Надье в санях вывозим к лесу, шкуры селянам сдаем на дубление, а мяса отродясь не видали! Собакам тоже поросятину нельзя. Может, и нет в поросе никакого мяса, думали. А как-то глядим – человечки зеленые с задов к столовой подбираются. Мы их вязать, а они, шустрые такие – шасть, и в трубу!

Насчет поросятины прапорщик привирал не сильно: бывшая жена Маруся в столовой работала, но сколько ни пытал ее Вес, так и не призналась, куда мясо девается. Не полуполковник же Гоголев его съедает в одиночку! «А снабженец-то, наверное, не за одной только Марусиной грудью охотился! - догадался тут Белицкий, - мясная у них любовь-дружба, выходит. Уж не за тем ли Маруся к нему подалась, чтоб завсегда при достатке быть? А заодно на Херцина все убытки списал, мразь носатая!»

- Как поглядеть, вы тут все бурые и пушистые, а на деле-то рыльце в пушку! Покрывательство налицо! – употребил серый новомотное государево словечко, которое простые вояки с обидой воспринимали как намёк на «неуставное размножение».

Белицкий непроизвольно потрогал ладонью подбородок, и убедился, что и впрямь волос на нем мягкий и шелковистый, как пух. Не понятно, что имел в виду проверяющий – что вышел указ снова брить бороды или еще что?

- Ну, уж будет, господин тайный, напраслину возводить, - встрял за Белицкого Ведмедёв, разобидевшись за «покрывательство», - воров среди служивых нету! Насчет зеленых человечков, кхе… конечно, разбираться будем…

Тут из-за клетей послышались крики вперемешку с матом, и вскоре к группе беседующих выбежал полуполковник Гоголев с выпученными глазами и побелевший от ужаса. Малый снежный завихорь крутился за его спиной. Доброго служаку до такого состояния мог довести разве что налет вражьего драконотряда, да и то навряд ли. К тому, и время мирное, и до границы три месяца пешком идти…

- Господин хенерал, разрешите… - начал запыхавшийся полуполковник, и получив одобрительный кивок Ведмедева, продолжил, - поймали лазутчиков! Двух. Из-под земли выскочили! Из трубы, то есть.

- Кто такие? – вопросил хенерал.

- Неизвестно. Мычат, не разобрать, что. Зеленые из себя, носы огромные! – полуполковник показал жестом что-то, напоминающее хобот индусского лефанта. - И в белых мелко-тканых одёжах! – Гоголев многозначительно икнул, мол, такого богатства ни в жисть не видал. – Разрешите предъявить?

Опешивший Ведмедёв только позволяющее махнул рукой. Полуполковник, увлекая за собой снежный завихорь, умчался исполнять.

Белицкий, отгоняя наваждение, потряс тут же отозвавшееся болью головой. «Я ж пошутил, - подумал он, - для пользы только. Неужто, накаркал?..»

Серый проверяющий подозрительно поглядел на обоих, засопел и заложил многозначительно руки за спину. «Сговорились все, - гласило его поведение, - сейчас я вас на чистую воду выведу!»

Вскоре из-за угла показались Гоголев и двое рослых служивых, которые держали за холку невысоких как подростки лазутчиков, подталкивая их вперед. Руки пленных были заведены за спину и, видать, связаны дратвой. Они и впрямь были в одёжах из чисто-белой такни, только ступни охвачены чем-то светлым и ворсистым. Но главное – головы!

Серо-зеленого цвета гладкая кожа покрывала безволосый череп, на котором наличествовали два огромных плоских глаза и ребристый длиннющий нос, конец которого уходил под одёжи, не иначе – чтоб не мешал во время вылазки. Ушей не было, но там, где им надлежало быть, зеленая кожа выпирала сильнее.

На шеях у них весели на кожаных ремнях диковинные составные штуковины из дерева и, судя по тревожному запаху, кованого железа. Деревянная половина была затейливо обстругана наподобие детской лапты. Железная была прямой и нетолстой, с продолговатыми дырами по всей длине. Снизу посредине к штуковине крепился боком нетолстый, железный тоже, плоский кругляш, шириною с крынку.

- Вот они! – Гоголев показал на пленных.

Был бы серый трусом, не служить ему тайным советником! Он подошел поближе, и остальным стало видно, что ростом зеленые лазутчики все ж пониже его вышли. Проверяющий обошел пленников кругом, поглядел с ухмылкой на белые гладкие ладони, стянутые за спинами бечевой. Поцокал неодобрительно языком, увидев, что на их тыльной стороне волосы почти не растут. Потом пригляделся к зеленой коже на голове, сравнивая ее с кожей на руках, и, с усмешкой взглянув на хенерала, сделал страшное…

Подцепив ногтем сзади на шее у одного из лазутчиков кожу, он резко дернул рукой, и… зеленое, чавкнув, сорвалось с головы вперед и опало как тряпка, раскачиваясь на трубчатом носу! Военным предстал краснокожий человечек с голубыми испуганными глазами. Волосы его были очень короткими и светлыми, как у северных норгов, и совсем не росли на лице. Человечек отдувался и затравленно глядел по сторонам. Впрочем, лицо его начало быстро белеть, и взгляд становился все увереннее.

- Кто таков?! – пробасил Ведмедёв.

- Здравия желаю, товарищи обезьяны! – пропищал пленник и, помолчав, добавил, - комвзвода разведроты лейтетнант Пантелеев.

- Что за чушь он говорит? – спросил хенерал непонятно у кого. Проверяющий тем временем сделал спускание ложной кожи второму пленнику. Тот оказался таким же краснолицым, но смуглым, чернявым как хитрованцы и кареглазым. Прищурившись, лазутчик бойко пропищал:

- Рядовой Анорбаев!

- Ничего не понимаю! – осерчал хенерал, - этот главный по ряду… отряду ли, что ли. Кто-нибудь может перевести? Толмач в гарнизоне имеется?

- Толмач нам не положен, - ответствовал полуполковник Гоголев, - с собаками мы молча управляемся, силой мысли. Однако сдается мне, что первый вам, ваше высокоблагородие, пожелал здоровья, а потом назвал себя. Важная птица, видать, четыре слова целых!

- А зачем он сказал, что я должен искать для него какой-то товар?

- Это не вы должны, господин хенерал, а какой-то безьян, - Белицкий подумал, что второй помладше чином будет, раз его имя намного короче, и его вполне могли посылать за товаром, - полагаю, напарник евоный.

Он указал рукою на чернявого, отчего тот сразу помрачнел, злобно сверкнул глазами и прошипел он сквозь стиснуты зубы непонятное:

- Я не обезьян, я узбек!

Тем временем серый – даром ли их тайную службу живодерами величают! – потянул за тесемки белой ткани первого плененного, и одёжа опала, явив под ней зеленую! Но не кожу, а тоже ткань, доходившую до шеи! Под шеей на зеленом виднелись полоски черного цвета, на которых были агатовые камушки о четырех углах.

- Крепко у них тайная служба работает, - проворчал он, - столько обличий на одного лазутчика выделяют!

- Товарищи, - снова выступил первый пленный, - мы же русские. И вы, видимо, русские, хоть и обезьяны. У нас война там, - он мотнул головой в сторону, откуда их привели. Должно быть, имел в виду трубу. – Мы направлялись на запад, чтоб выйти немцам в тыл, но под каналом имени Москвы враг совершил газовую атаку…

Белицкий, слушая речь пленного человечка, все больше понимал смысл его речи. Когда лазутчик сказал про какую-то атаку и сморщил свой длинненький носик, прапорщик будто почувствовал ужасную вонь, которую могло производить только драконье дерьмо. Так вот куда их занесло – к драконоводам!

- С кем война? – спросил Белицкий, не по чину беря переговоры на себя.

- С Германией же, - удивился человечек, пожав плечами, и продолжил рассказ: - мы одели противогазы и пошли вперед, но враг стал заваливать трубу, и мы повернули назад, но вышли не к своим, а… сюда вот.

- Чудно, господин хенерал, - доложил Белицкий, - он говорит, что они тоже росичи, воюют с Херманью, которая будто бы сразу за Мошковолжей. Разрешите допросить?

- Валяй! - с интересом согласился Ведмедёв, - про военные хитрости спроси, какие у них пользуют.

- Эта ткань пошто? – спросил Белицкий, подойдя к пленным и ухватив одного за белый край одёжи.

- Так ведь маскировка! – удивился снова тот, который назвался Пантелеевым, - на снегу чтоб не обнаружили.

Белицкий представил себе, что могла бы означать «маскировка», и ему привиделось, как Пантелеев ползет по снегу. В небе с ревом кружит дракон с крестами на крыльях, и не видит Пантелеева, в которого хочет метнуть огонь или сбросить мертвящее дерьмо. «Вот, дурень, - подумал Вес, - ведь тебя по-иному все равно видно!»

- Глупо, – сказал он Пантелееву, и отвел всем глаза. То есть, уставным военным приемом стал невидимым. Затем сбросил глазотвод и, снова появившись, спросил, - а так почему не делаете?

Назвавшийся Анорбаевым тихо завыл: «Шайта-ан, шайтан!», и в сознании Веса нарисовался чертенок, но с копытами. А Пантелеев потряс головой и сказал восхищенно: «Вобла!». Или что-то вроде того, и Белицкий, пытаясь понять слово, почему-то вспомнил бывшую жену Марусю. Во всяком случае, нехитрая военная хитрость поразила лазутчиков.

- А это пошто? – прапорщик потрогал зеленую ткань на Пантелееве.

- Так ведь гимнастерка, - удивился лазутчик, - военная форма. Это – знаки отличия, - попытался он подбородком дотронуться до агатового камушка. К тому же зима, - он передернул плечами, - холодно!

Белицкий понял, что ребятишки эти мерзлявые и безволосые. Он показал на вплетенную в его бурую косу прапорщицкую двойную желтую нить, на густую шерсть, покрывавшую все его могучее тело с ног до головы:

- А так если? – спросил он.

- А так не получится, - ответил с сожалением Пантелеев, - мы уже от вас произошли.

В голове Веса при этом промелькнул ряд намалёвок, показывающих сначала прапорщика, стоящего на четвереньках, потом его же стоящего на ногах, но сильно полысевшего и с дубиной, и так далее, пока Вес не превратился в голого и бесшерстного маленького Пантелеева. Его передернуло от отвращения

- Господин хенерал, - доложил он, - эти росичи – тоже люди. Наши родичи. Они обороняют свою Мошкову. Токмо не пойму, как. Простых военных навыков не имеют, слабые, мерзлявые, да еще в драконье дерьмо угодили.

- А что за неведомое у них на шеях болтается? – встрял тайный советник, тронув за деревянную, из опаски, часть странной штуковины, - уж не амулеты ли какие запрещенные?

- Оружие, - понял вопрос Пантелеев, - автомат пэпэша.

Он повернулся спиной, прося, видимо, снять дратву с рук. Хенерал кивнул служивым, и те развязали пленного. Пантелеев чуть отошел в сторонку, направил штуковину железякой к лесу, и тут как загрохотало! Запахло паленым льном, на снег попадали желтые горячие кругляшки.

- Вот! – гордо показал Пантелеев на будто кем срубленные юные деревца на опушке.

Хенерал поковырял в ухе, в котором поселился звон и не хотел выходить. Серый советник понимающе покачал головой. Прапорщик пожал плечами.

- А если так? – спросил он, ныряя под время. Под временем он неспешно добежал до опушки, переломил березку толщиной с лошадиную ногу, вернулся обратно, и вынырнул обратно в тот же миг, что и нырял. – Так разве не могёте? – показал он на заваливающуюся в снег берёзу.

- Так – не могём! – вздохнул Пантелеев. Анорбаев согласно закивал головой, а потом что-то шепнул своему старшему в ухо. Тот понял.

- Товарищи… русские! – Пантелеев, похоже, едва не выпустил на волю странное слово «безьяны», - Родина в опасности. Позади Москва, отступать некуда. Ни шагу назад, как говорится. Окажите помощь военной силой, будьте людьми! Есть приказ форсировать канал и провести наступление в направлении Дмитров-Клин. Сегодня, шестого декабря тысяча девятьсот сорок первого года, вы можете внести исторический вклад в победу Советской Армии над Германским фашизмом.

- Господин хене… - начал Белицкий, но Ведмедёв его прервал:

- Да ясно всё! Не совсем же я дурак, - пророкотал он. – Поможем, чем сможем. Мошкова – святое. Хоть и не наша, а все ж росский стольный град. С такими пукалками, - указал он ногтем на пэпэша Пантелеева, - вам его не оборонить! Однако семьи без кормильцев оставлять негоже, и много бойцов дать не могу.

- Вот, если прапорщик Белицкий с собакой пойдет? – предложил тут же Гоголев, - ладно ли будет? Он у нас холостой теперь, а и всё одно Маруся не зарыдала бы.

Анорбаев снова шепнул Пантелееву что-то.

- Согласны, - ответил старший лазутчик, - такой доблестный воин один стоит роты!

- Он стоит много больше вашего рота, - со значением пробасил хенерал. – Развяжите второго, - приказал он бойцам, - да будите этого, как его?..

- Херцина, - подсказал Гоголев.

- Вот-вот. Был такой Херцин в древности, разбудил в месяц Стужень родовых князей на правое дело. От того времени пошла наша Россь крепчать да славиться силою. Стало быть, и в этот Стужень пришло время собачке Белицкого поднять войско росское.

- И у нас Герцен разбудил декабристов, надо же… - подивился Пантелеев.

- А собачка злая? – опасливо посмотрел Анорбаев вслед убежавшему к клеткам воину.

- Собачка справная, - ответил полуполковник Гоголев. - Почитай, второй прапорщик Белицкий.

Еще постояли, постояли воины. Наконец появился посланный боец, развел руками - не могу добудиться, мол. Тогда тихонько присвистнул Белицкий, и тут же всхрапнула в испуге кляча Надья, а через миг вихрем вылетел из-за угла радостный Херцин, и прямиком к Весу! Подбежал, встал на задние лапы, в лицо его лизнул.

- Мам-ма, - пропищал оробевший Анорбаев

- Это же не собака, а медведь! – воскликнул Пантелеев, схватившись за оружие. – Медведей мы не… того. Боязно!

- Так вот что за зверя вы скрывали под видом собаки, - нашёл и для себя дело проверяющий, - покрывательство доказано!

- Чудно! – пробасил хенерал Ведмедёв, - а я читаю в родовой книге, что пошел наш род от какого-то вымершего ныне ведмедя, а в толк не возьму, что бы это значило. Теперь своего прародителя узрел, от как! Стало быть, у вас там, в трубе, мои родичи живут…

- Не в трубе, а за трубой, - уточнил Пантелеев и показал рукой, будто дорогу через Мошковолжу. – За ней. Встречаются. Ну что ж, в путь, товарищи?


В путь, не в путь, а побеседовать пришлось – уж больно скоро слаживалось дело, подозрительно! Помучались, пока поняли странные слова, мелкими воинами произносимые.

Рассказали пришлые человечки, что в трубе их еще несколько дюжин притаилось, ждут возвращения Пантелеева и его новой команды. Старшим у них остался политрук Жбанов, да не гораздый по литрам вести счет выпитому, как подумалось Белицкому сначала, а наоборот, тверёзник.

Войска росские да херманские несметные, даже счесть невозможно! Хермань обманом напала на Россь, Советским Союзом называемую оттого, что правят государством все сразу и сообща, даже кухарки. А есть еще товарищ Сталин и какая-то партия, которые только приглядывают, чтоб кухарки правили страной как следует. «То есть, не работают?» – уточнил серый. «Еще как работают! И по ночам даже», - не внес ясности ответ Пантелеева.

Красная армия оказалась войском, но не красой блещущим, а штыками. Красный – это такой кумачовый оказался цвет. И рубиновый, и агатовый, и алый – все цвета схожие, красоту дающие. Ведмедёв показал свою двойную алую ленту в косе - любо ли? «Так точно, товарищ генерал!» - ответили пришлые.

Товар искать совсем даже не предлагалось, а обращение «товарищ» - это вроде как к человеку, с которым имеешь общее – товар ли, думы ли. «А жены – тоже общие?» - спросил о своем Белицкий. «Нет, - рассмеялся Пантелеев, - это заблуждение, уже изжитое. Жен положено по одной иметь». Куда положено и как иметь – уточнять не стали.

Тут и в дорогу сбираться стали.

Бывшие лазутчики вытащили из закромов своих тканых одежд нахлобучки наголовные. На оных спереду держались пятиконечные камушки цвета запекшейся крови с серпом да молотком. Одели сверху, приложили ладони пальцами к виску.

Хенерал, а за ним и остальные служивые как-то поняли, что это не знак усеченного ума, как принято для смеху показывать на Росси дуракам, а воинское приветствие. В ответ перекинули они из-за спины наперед свои косы с двуглавыми золотыми петушками и по разу стукнули кулаком в гулкую грудь.

- В путь, - скомандовал Пантелеев.

- И я с вами, - почесав шерстистый серый бок, молвил со скрытой хитринкой тайный советник, - засиделся в теремах государевых. Да и посмотрю насчет безопасности – нет ли угрозы какой в той трубе?


Первыми полезли разведчики. Пришлось немного разгрести лаз, который день ото дня все уменьшался – труба уходила обратно в землю. Пантелеев сказал, что канал имени Москвы, прорытый как раз в том месте, где в мире Белицкого текла Московолжа, заполнили водой выше человеческого роста. Оттого видать, труба изогнулась и стала уходить в землю. В любой день могло случиться, что труба скроется совсем, и из нее уже никто не выберется.

Пантелеев достал еще одну странную угловатую штуковину, называемую фонариком. Она давала слабый желтый свет, которым Пантелеев подсвечивал дорогу впереди. За ним полз Анорбаев, трясясь и подвывая, поэтому следом за ним пустили не Херцина, а тайного советника. Шествие замыкал Белицкий. Впрочем, какое там шествие, когда ползком на брюхе! Поползновение, да и только.

Вскоре достигли основного отряда во главе с политруком и приказали ползти дальше в трубу, отчего политрук оказался не во главе, а совсем наоборот. Еле разошлись бойцы, чтобы пропихнуть вперед Пантелеева, который занял командирскую позицию и повел отряд за собой. Как вскоре оказалось, к отвалам продуктов драконоводства.

Как только труба пошла вверх, и запах стал нестерпимым, маленьким воинам была дана команда надеть свои зеленые кожи, то есть противогазы. А еще через некоторое время Херцин забеспокоился, зарычал и… пропал. Вес ощупал место, где только что был пёс, и нашел, что труба как бы расходится под потолком, и там есть еще пространство. Мысленно поднатужившись, он увидел нутряным чутьем еще одну трубу, уходящую в обе стороны. Вот откуда провалились к нам незадачливые маленькие воины, догадался он!

- Эй, вои! – крикнул Белиций, - а ну по одному ползи задом сюда!

Тайный советник, поскольку был ближним, подозрительно принюхался к воздуху наверху.

- Ох, не русским духом оттуда тянет, - подозрительно проговорил он, ныряя в новое пространство.

- Можно подумать, драконье дерьмо пахнет по-русски, - пробормотал Белицкий, подсаживая в дырку политрука. Тот оказался не робкого десятка и принял помощь страшного и волосатого Белицкого без особого испуга. А вот следующих героев-разведчиков пришлось уговаривать, для чего задержался Анорбаев. Он подсаживал братьев по оружию, подставляя им свою спину, а прапорщик сдал назад и считал, пока все три дюжины воев не были отправлены наверх.

Последним показался Пантелеев.

- Хитро устроен мир! – воодушевленно сказал он, содрав ставший ненужным противогаз. – Получается, труба раздваивается в этом месте. Верхняя труба уходит к нам, к каналу, а нижняя – сюда, к Мошковолже. Только не пойму, как это получается, ведь все четыре конца уходят вверх!

- Буквой хе получается, - ответил Белицкий. – Я посмотрел темным взглядом, переворот в этом месте происходит. Когда полезешь вверх, осторожничай! На потолок верхней трубы упадешь.

Пантелеев полез, и правда, чуть головой не приложился в потолок. Упал, на спину, перевернулся на живот и понял, что не на потолке лежит, а на новом полу.

- Чудеса! – сказал. – Давай за мной!

Прапорщик не заставил себя ждать.


На выходе из трубы пришлось воинам поработать железными лопатами, иначе не пролезть. Правда, Херцин неведомо как уже просочился в ночь через остаток пространства, и ожидал остальных снаружи. Пока копали и поодиночке выбирались, труба несколько раз, всхлипнув басовитым голосом, опускалась, и грести приходилось снова и снова. Наконец все оказались снаружи, и Белицкий, вынося на себе комья глины, последним выпрыгнул в темноту. Херцин бросился к нему, виляя задом и ластясь, как никогда. С чего бы это? Сказать чего-то хочет?

Огляделся прапорщик в ночи и тут увидел темным взглядом, что вокруг полно вражьей силы: людей и железных телег. И еще – что отряд Пантелеева обнаружен и вот-вот будет нападение!

Куда деваться?!

Тут позади раздалось утробное «чавк», и труба окончательно скрылась под землей, лишь комья глины, осыпаясь, гласили, что она тут была.

Некуда деваться, некуда отступать!

- Пантелеев, - шепнул он лейтенанту, - сейчас херманцы нападут! Они нас видят! Я с Херцином бегу в ту сторону, отвлекаю, а вы держите оборону. Зайду хермани в тыл, вам легче станет. Командуй, воин! – и, присвистнув Херцину, побежал на север, ломая сучья и голося по оленьи.

Тут как затрещало, засверкало, зарокотало с херманской стороны! Включился яркий свет, будто солнце зажглось в ночи, и стал следовать за Белицким, освещая его и Херцина. Раздались крики с херманской стороны:

- Дас ист шнееман! Шнееман унд бир! Шиссен!

Сильно ударило в плечо, пронзило болью, будто заклятием колдовским ударило!

Белицкий не стал искушать судьбу, нырнул под время, увлекая за собой Херцина. Сел, отдышался, осмотрел плечо. Спереди и сзади обнаружились кровоточащие дырки, сильно болело. Разводить огонь и прижигать рану не стал, будто боясь потерять время. Но и силы могли уйти.

Дал Херцину зализать раны, убить заразу. Затем наложил на них краткий лекарский заговор, и не дожидаясь, пока кровь запечется, побежал херманским воям в тыл, теряя во вневременьи капли крови и рискуя привлечь на ее запах живущих тут вампиров.

Плохо запомнилось, как вынырнули с Херциным в тылу у херманцев, как рвал их руками и зубами, нагоняя мыслью своей на них ужас, заставляя замереть и дрожать, падать в беспамятстве, биться в агонии.

Плохо запомнилось, плохо, ой, плохо…


***


Когда к исходу шел месяц Просинец, снова стала выпирать труба из земли в питомнике. Тут и вылез ночью из нее прапорщик Белицкий. Один, без Херцина и тайного советника. Грязный, израненный и голодный, протопал он до своего дома незамеченным и рухнул без сил на кровать ничком.

Была б в доме Маруся, увидела б она, что окромя золотого двуглавого петушка Весова воинская коса заколота большой звездой цвета запекшейся крови, в середке которой вылеплен в сером железе не то Пантелеев, не то Анорбаев со штуковиной пэпэша в руках.

Была б Маруся, зализала бы раны, помыла, накормила мужа.

Была б Маруся, долго бы слушала она рассказы о войне на другом свете. Про рычащие железные самоходные дровни, что плюются смертью. Про херманских ревучих драконов, что мечут смерть не дерьмом и огнем, а железом. Про маленьких и слабых безволосых воинов, отчаянно отдававших себя смерти ради жизни на той Росси.

Но не было Маруси.

А потому прапорщик Вес Белицкий в одиночку уплывал то ли во дрему, то ли в небытие – поди, отличи их! И виделось ему, что нашедший свою семью пестун Херцин дрыхнет с первогодками братом и сестрой под корнями вывороченной снарядом ели. Пантелеев с Анорбаевым бредут по рыхлым военным дорогам от Мошковы на Хермань. А тайный советник, даже имени которого Вес не успел спросить, лежит убитый в обнимку с мертвым политруком у выхода из трубы на том берегу Мошковолжи.

На том том берегу. Который не в этом мире, но дальше которого отступать нель…
9760292107742553.html
9760429731803816.html
9760574690753858.html
9760629540718789.html
9760795780517536.html