Давид-Неэль Александра Мистики и маги Тибета





Давид-Неэль Александра - Мистики и маги Тибета


Пер. с французского.


Москва: Дягилевъ Центръ, ЦДЛ, 1991.


ISBNN 5 - 85265 - 002 - 1

© Перевод с французского Дягилевъ Центръ. 1991.


Содержание


Глава 1

Гималаи - прихожая Тибета. - Первое знакомство с ламаизмом и его последователями. - Беседа с Далай-ламой. - Смерть и посмертные скитания в верованиях тибетцев. - Злоключения умерших. Колдуны за работой. - Как один великий, но невежественный лама перевоплотился в ослика, несмотря на самопожертвования праведника, пытавшегося предоставить ему возможность человеческого воплощения. - Визит к ламе-созерцателю. - Я покидаю Гималаи.


Глава 2

Монастырь Поданг. - Заклятия и благословения. - Собеседник с того света. - Мистики Восточного Тибета и их теории. - Странное проявление прозорливости. - Ламаистская пустыня. - Колдун из Транглунга и его летающие пироги. - Как я стала отшельницей на высоте 3900 метров над уровнем моря. - Путешествие в Жигатзе. Просчет дамы-полиандристки: третий муж не слушается. - Я в гостях у Траши-ламы и его матери. - Отшельник из Пхутага.


Глава 3

Знаменитый тибетский монастырь Кум-Бум. - Монастырская жизнь. - Высшее образование у ламаистов. - Волшебное дерево. - "Живые Будды".


Глава 4

Сношения со злыми духами, - Зловещий пир. - Пожиратели "дыхания жизни". - Заколдованный кинжал. - Чудотворный труп. - Танцующий мертвец. - Я неожиданно выступаю в роли колдуна и навожу ужас на вора-вольнодумца.


^ Глава 5

Ученики древности и их современные конкуренты.


Глава 6

Духовный спорт. - Бегуны "лунг-гом-па". - Как согреваться без огня среди снегов. - Послания, передаваемые "по воздуху"


^ Глава 7

Мистические теории и духовная тренировка


Глава 8

Психические явления и их объяснение тибетцами


Послесловие автора.


Глава 1


Гималаи - прихожая Тибета. - Первое знакомство с ламаизмом и его последователями. - Беседа с Далай-ламой. - Смерть и посмертные скитания в верованиях тибетцев. - Злоключения умерших. Колдуны за работой. - Как один великий, но невежественный лама перевоплотился в ослика, несмотря на самопожертвования праведника, пытавшегося предоставить ему возможность человеческого воплощения. - Визит к ламе-созерцателю. - Я покидаю Гималаи.


* * *


- Итак, решено. Давасандюп поедет с вами в качестве переводчика.

Неужели я разговариваю с человеком?... Или это крошечное желтовато-смуглое существо в одеянии из оранжевой парчи с бриллиантовой звездой, сверкающей в шапке, - дух, спустившийся с окрестных гор?

Говорят, этот человек - воплотившийся лама и наследный принц гималайского трона. Но сейчас он кажется мне призрачным видением. Должно быть, сию минуту он исчезнет, как мираж, вместе со своей пестрой свитой и парадным конем в попоне из желтого сукна. Принц - часть сказочного мира, в котором я теперь живу - или, по крайней мере, мне кажется, что живу - вот уже две недели. Или я вижу все это во сне и через мгновение проснусь у себя в стране, где не обитают ни духи, ни воплотившиеся ламы в блестящих одеждах, где мужчины носят вульгарные пиджаки и волосы нормальной длины и не драпируются в ткани цвета солнца.

Я вздрагиваю от внезапного грохота литавр. Они затягивают заунывную мелодию. "Горный дух" садится на своего нетерпеливого скакуна, вельможи и слуги свиты взлетают в седла.

- Я вас жду, - повторяет светлейший лама, благосклонно улыбаясь. Я слышу свой голос как будто со стороны, обещая ламе приехать через день в его столицу, и удивительная кавалькада трогается, предшествуемая музыкантами.

Когда последние звуки жалобного напева затихают вдали, странное очарование, сковавшее меня, рассеивается. Все это было наяву. Я нахожусь в Калимпонге в Гималаях, а рядом со мной стоит переводчик, предоставленный в мое распоряжение со дня приезда.

Как я здесь очутилась? Я рассказывала уже об этом в другой моей книге "Путешествие парижанки в Лхасу". В то время соображения политического характера заставили Далай-ламу искать убежища на территории, находящейся под английским протекторатом. Я рассудила, что его пребывание на границе Индии - единственная для меня возможность увидеть его и собрать сведения о буддизме, практикуемом на Тибете.

Очень немногим иностранцам удавалось получить аудиенцию у Государя-монаха, пребывающего в неприступной твердыне своего священного города в "Стране Снегов". Далай-лама не сделался доступнее даже в изгнании. До моего посещения он упорно отказывался принимать женщин не тибетского происхождения. Я была первой и, имею веские основания предполагать, последней чужестранкой, для которой он сделал исключение.

Уезжая из Даржилинга весенним свежим утром, когда розовые тучки окутывали горы, могла ли я предвидеть, какие необычайные последствия будет иметь эта поездка? Предвкушала только краткую прогулку и интересное интервью. На самом деле для меня начались странствия, и мне суждено было остаться в Азии более чем на десять лет.

В воспоминаниях о начале моего долгого пути Далай-лама является мне гостеприимным хозяином: завидя у стен своего жилища путника, он спешит указать ему вход в свои владения.

Вход этот был указан мне тремя словами: "Учитесь тибетскому языку".

Если верить подданным Далай-ламы, называющим его Всеведущим ("Тхамсчед мкиенпа"), владыка Тибета, давая мне совет, заранее знал, что это повлечет за собой. Он сам открывал мне путь не только в Лхасу, к запретному городу, но даже к еще менее доступным неведомым учителям, мистикам и магам, нашедшим надежный приют в его сказочной стране.

В Калимпонге владетельный лама жил в просторном доме, принадлежащем министру раджи Бутана. Чтобы придать резиденции ламы большую величественность, от самой дороги к дому проложили подобие аллеи из двух рядов высоких бамбуковых шестов с флагами, на которых было написано "Ом мани падме хум!" или нарисован "небесный конь" в окружении магических знаков. Национальный Тибетский флаг - золотой лев на пурпурном фоне - в то время, мне кажется, еще не существовал.

Свита монарха в изгнании была многочисленной, а слуг насчитывалось более сотни. Весь этот люд обычно предавался сладостному безделью, оживляемому неумолчной болтовней. Спокойствие царило вокруг жилища Великого ламы. Но в праздничные или приемные дни со всех сторон вдруг появлялась хлопотливая, шумная толпа царедворцев и слуг. Они теснились в его дверях, высовывались из окон, растекались по окрестностям, суетясь, волнуясь, крича, и часто так мало отличались друг от друга в своих засаленных одеждах, что чужеземцы легко делали досадные промахи и попадали в неловкое положение.

Благопристойность, церемониал и пышное великолепие Поталы давно миновали. Те, кому довелось видеть придорожный лагерь, в котором Владыка Тибета ожидал, пока его подданные отвоюют ему трон, не могут иметь представления о настоящем дворе в Лхасе.

Британские экспедиционные войска, силой проникнув на запретную территорию и разгуливая по столице Тибета наперекор заклинаниям и чарам самых страшных колдунов, вероятно, заставили, в конце концов, Далай-ламу понять, что сила на стороне чужеземных варваров. Разнообразные изобретения, какие он в дальнейшем имел возможность видеть во время путешествия по Индии, по-видимому, также убедили его в умении этих варваров подчинять себе и видоизменять природу. Но как бы то ни было, его уверенность в умственной неполноценности белых оставалась непоколебимой. В этом он разделял мнение всех азиатов - от Цейлона до северных пределов Монголии.

Жительница Запада, познавшая тонкости буддийского учения, была для него непостижимым явлением. Если бы я вдруг испарилась во время беседы с ним, он нисколько не удивился бы. Наоборот, именно осязаемость моей особы его и поражала. Наконец Далай-ламе пришлось поверить очевидному. Тогда он спросил о моем учителе: у меня, конечно, есть учитель, и он может быть только азиатом. Далай-лама низвергнулся с облаков на землю, услышав, что текст одной из наиболее почитаемых тибетскими ламами буддистских книг был переведен на французский язык еще до моего рождения.* (*"Гиятчер ролпа" - пер. Эд. Фуко, профессора в Коллеж де Франс. - Прим. пер.) Ему было трудно допустить подобный факт, и поэтому он постарался преуменьшить его значение. "Если, - сказал он, - какие-нибудь иностранцы действительно изучили наш язык и читали наши священные книги, то, все равно, смысла их они понять не могли".

Слова ламы предоставили мне удобный случай обратиться к нему с просьбой. Я поспешила им воспользоваться: "Именно потому что, как подозреваю, некоторые религиозные доктрины были истолкованы неправильно, я и прошу вас просветить меня". Далай-лама отнесся к моей просьбе благосклонно. Он не только ответил устно на мои вопросы, но позже передал мне записку, где развивал некоторые из своих разъяснений.

Князь Сиккима и его свита скрылись из виду, и ничего другого не оставалось, как сдержать свое обещание и готовиться к поездке в Гангток. Между тем, меня преследовала другая идея.

Накануне мне пришлось присутствовать на церемонии благословения Далай-ламой паломников. Это зрелище не имеет ничего общего с церемонией папского благословения в Риме. Папа благословляет всю толпу верующих, а более требовательные тибетцы желают получить благословение индивидуально. У ламаистов существует три вида благословения в зависимости от степени уважения ламы к благословляемому: возложение обеих рук на голову паломника самый уважительный прием; прикосновение к его голове одной рукой считается менее учтивым, причем здесь тоже имеются оттенки: например, можно дотронуться двумя или только одним пальцем; наконец, на последнем месте стоит благословение опахалом, когда лама касается головы верующего палочкой с пучком разноцветных шелковых лент. Легко заметить, что при всех способах благословения между ламой и благословляемым всегда осуществляется непосредственный или косвенный контакт. Почему так необходим этот контакт? У ламаистов "благословлять" не означает призывать милость Божью на людей или на вещи, но сообщать им исходящую от благословляющего ламы спасительную силу.

Толпы народа, собравшиеся в Калимпонге, чтобы коснуться лент ритуального опахала в руке Далай-ламы, дали мне некоторое представление о его высоком авторитете среди верующих. Шествие продолжалось уже несколько часов, и я заметила, что вереница паломников состояла не из одних только туземцев - ламаистов: в толпе было много непальцев и бенгальцев, принадлежавших к индуистским сектам. Многие из присутствующих на церемонии в качестве зрителей внезапно под действием какого-то оккультного влечения, стремительно присоединялись к веренице богомольцев.

Пока я любовалась этим зрелищем, мне попался на глаза человек, сидевший в стороне на земле. Его всклокоченная шевелюра была закручена в виде тюрбана, как у некоторых факиров в Индии. Однако, черты лица незнакомца ничем не напоминали индуса, а тело его покрывали засаленные лохмотья ламаистского монашеского платья.

Оборванец положил свою котомку возле себя на землю и насмешливо смотрел на толпу.

Я спросила у Давасандюпа, не знает ли он, кто этот гималайский Диоген.

- Должно быть, странствующий "налджорпа"* (* Буквально: "тот, кто достиг полного бесстрастия". Но в обычном понимании это слово означает "мистик-аскет, обладающий могуществом мага". - Прим. авт.), - ответил Давасандюп, но, видя, что его ответ меня не удовлетворяет, мой любезный толмач отправился поговорить с бродягой. Когда Давасандюп вернулся, он был очень серьезен: "Это лама из Бутана", - сказал он, перипатетический* (* Последователь философии Аристотеля. - Прим. ред.) отшельник. Он живет то в пещерах, то в заброшенных домах, то в лесу. Теперь он остановился здесь на несколько дней в небольшом монастыре по соседству.

Об этом бродяге я думала и после отъезда князя и его свиты. У меня было еще время. Почему бы мне не пойти в "гомпа" (монастырь), где он остановился? Может быть, я его встречу там. Почему у него был такой вид, будто он издевался над Великим ламой и его прихожанами? Интересно было бы это узнать.

Я сообщила о своем желании Давасандюпу, и он вызвался сопровождать меня. Мы отправились верхом, и очень скоро доехали до монастыря, оказавшегося просто большим деревенским домом. В Лха-канге (помещение, где хранят изваяния богов) налджорпа восседал на подушке перед низеньким столиком и заканчивал трапезу. Служка принес для нас подушки и предложил нам чаю.

Теперь нужно было завязать беседу со странствующим отшельником, не подававшим для этого ни малейшего повода: в ответ на наши учтивые приветствия он только проурчал набитым рисом ртом. Я размышляла, с чего бы начать, когда удивительный человек вдруг захохотал и произнес несколько слов.

Давасандюп сконфузился.

- Что он говорит?

- Простите, - ответил толмач, - речь налджорпа иногда бывает неучтивой... Я не уверен, следует ли мне переводить...

- Прошу вас. Я наблюдаю все и особенно то, что кажется необычным.

- Тогда извините, - и Давасандюп перевел: "Чего нужно здесь этой идиотке?"

Невежливая форма вопроса не очень меня удивила. Некоторые санниазны (аскеты) в Индии намеренно оскорбляют заговаривающих с ними любопытных.

- Отвечайте ему, - сказала я Давасандюпу, - мы пришли спросить, почему он насмехается над паломниками, подходившими под благословение Далай-ламы.

- Преисполненные сознания собственной значительности и значительности своих дел, - процедил налджорпа сквозь зубы, - насекомые, копошащиеся в дерьме.

Интервью становилось забавным.

- А вы сами не погрязли в нечистотах?

Он громко захохотал.

- Тот, кто старается их обойти, увязнет еще глубже. Я валяюсь в грязи, как свинья, превращая ее в золотой песок, в прозрачный ручеек. Делать звезды из кала пса - вот настоящее созидание!

Мой собеседник положительно имел склонность к сравнениям из скатологии.* (* Жанр литературы или шутки, имеющий отношение к аннальной сфере. Прим. пер.) Он, по-видимому, предполагал, что таким языком и должен разговаривать сверхчеловек.

- В конце концов, - сказала я, - разве набожные миряне не поступают разумно, пользуясь пребыванием здесь Далай-ламы, чтобы испросить его благословения? Они простые добрые люди, их ум не может возвыситься до понимания высоких истин...

Налджорпа прервал меня:

- Для того чтобы благословение было действенным, - сказал он, - дающий его должен обладать силой для передачи ее. Эту силу можно использовать разными способами. Если Далай-лама владеет ею, то почему он нуждается в солдатах для победы над китайцами или другими врагами? Разве он не может сам изгнать из Тибета всех неугодных ему или окружить страну невидимой непреодолимой преградой?

«Гуру, рожденный в цветке лотоса» (Падмасамбхава) имел эту силу, и благословение его всегда нисходит на молящегося ему, хотя он живет теперь в далекой стране Ракшасов. Сам я только смиренный его последователь, но все же...

Смиренный последователь производил впечатление помешанного и, прежде всего, не казался страдающим чрезмерным смирением. Его многозначительное "но все же... " сопровождалось взглядом, очень красноречиво заканчивающим оборванную фразу. Моему переводчику было, по-видимому, не по себе. Он благоговел перед Далай-ламой и не любил, когда о нем отзывались неуважительно. С другой стороны, человек, умеющий "мастерить звезды из собачьего кала", внушал ему суеверный ужас. Мы собирались уже удалиться, но, узнав от служки храма, что на следующий день налджорпа покидает монастырь и снова отправляется странствовать, я вручила Давасандюпу для ламы несколько рупий на покупку дорожных припасов. Ламе подарок не понравился. Он отказался, говоря, что у него провизии больше, чем он в состоянии нести.

Давасандюп счел должным настоять и направился к столу с намерением положить деньги на стол возле ламы. Но не тут то было: не успел он сделать и трех шагов, как зашатался, отлетел назад, будто от сильного толчка, и ударился спиной о стену. При этом он вскрикнул и ухватился рукой за живот под ложечкой.

Налджорпа поднялся и вышел из комнаты, посмеиваясь.

- Меня отбросил назад чудовищный удар кулаком в живот, - сказал мне Давасандюп. - Лама разгневан, как его теперь умилостивить?

- Уйдем отсюда, - сказала я. - Лама тут ни причем, ваше недомогание может быть вызвано нарушением сердечной деятельности. Вам нужно будет посоветоваться с врачом.

Бледный и удрученный толмач ничего не ответил, и, как я ни старалась его развлечь на обратном пути, мне так и не удалось рассеять его страхи.

На следующий день Давасандюп и я отправились в Гангток.

Вьючная тропа, по которой мы ехали, ведет вглубь Гималаев, в святую Землю индусских преданий, заселивших ее мудрецами, чудотворцами, факирами и божествами. Летние горные станции, построенные вдоль дороги иностранцами, еще не успели заметно изменить ландшафт местности. В нескольких километрах от больших отелей, где звучит джаз, девственный лес снова вступает в свои права. Море блуждающих туманов затопило лес, и прозрачная армия деревьев в длинных мантиях мертвенно-зеленого мха наплывает на путников, наводя на них страх. От буйных зарослей джунглей в долинах до одетых горными снегами вершин вся страна погружена в атмосферу неизъяснимой тревожной тайны.

Духовный мир так называемого буддистского населения Тибета созвучен окружающей природе. Здесь безраздельно царит вера в чародейство, и даже в самых незначительных селениях имеются свои медиумы обоих полов - Бонпос, Паос, Бунтинг и Ябас, передающие живым вести от богов и покойников.

Я остановилась на ночлег в Панкйонге и на следующий день добралась до Гангтока. За несколько километров от деревни-столицы нас захватила страшная буря с градом, внезапно налетевшая среди сияющего дня.

Тибетцы считают метеорологические явления делом рук колдунов или демонов. Буря с градом - одно из их излюбленных средств нападения. Демоны пользуются ею, чтобы задерживать в пути идущих в святые места паломников, а ламы-чудотворцы - для охраны подступов к местам своего уединения от докучливых посетителей и нежелательных кандидатов в ученики.

Через несколько недель по приезде в Гангток суеверный Давасандюп признался мне, что советовался с ясновидящим - "мопа" по поводу сопровождавшего наш приезд странного урагана.

Прорицатель вещал: местные божества и святые ламы настроены ко мне не враждебно, но, тем не менее, мне придется затратить много усилий, чтобы остаться в Стране Религии (перифраза, означающая Тибет).

Совпадение или ясновидение, но "мопа" был прав.

Наследный принц Сиккима, С.А.Сидкеонг Намгиал был настоящим ламой, настоятелем одного из монастырей секты "Кхагиуд Карма" и сверх всего "тюльку".* (* Лама высшего духовного сана; иностранцы называют их "живыми Буддами". - Прим. авт.)

Его почитали воплощением ламы, блаженной памяти собственного его дядюшки.

По обычаю, еще совсем ребенком он принял монашеский сан в монастыре, где был настоятелем со дня своего рождения и где провел свои юные годы.

Британские власти, отдав Сидкеонгу предпочтение перед его старшим братом, избрали его возможным преемником отца, махараджи. Английский резидент извлек его из монастыря и поручил попечению одного англизированного индуса. Краткое пребывание в Оксфордском университете и кругосветное путешествие в сопровождении джентльмена из дипломатической службы завершили его несколько пестрое образование. Сидкеонг в совершенстве знал английский и много хуже свой родной язык - тибетский. Он бегло говорил на хинди и немного по-китайски. Вилла принца, построенная по его приказу в садах отцовского дворца, походила на красивый загородный английский дом, примыкающий к тибетскому храму. Внутреннее убранство жилища соответствовало его внешнему виду: обстановка в английском стиле на первом этаже, тибетская молельня и приемная - на втором.

Молодой государь обладал широким умом. Он сразу заинтересовался моими исследованиями и сделал все, чтобы облегчить мою задачу.

Первое время жизни в Сиккиме я посвятила посещению монастырей, разбросанных среди лесов. Меня восхищало их почти всегда живописное расположение на горных отрогах. Простые сельские строения - мне нравилось воображать их обитателей мыслителями, презирающими мирские блага и суетную борьбу и проводящими свои дни в тишине и глубоком созерцании.

Действительность не соответствовала моей фантазии. Сиккимские монахи - чаще всего неграмотные крестьяне. Они не испытывали ни малейшего стремления к просвещению, даже в буддизме, который они исповедуют. Впрочем, у них для этого нет времени. Монастыри их бедны, лишены доходов, у них нет богатых покровителей. Таким образом, "трапа",* (*Монахи низшей категории духовенства. - Прим. авт.) не имея возможности рассчитывать на регулярные субсидии или пожертвования, вынуждены в поте лица добывать хлеб насущный.

Я только что употребила слово "трапа" и буду употреблять его и в дальнейшем. Поэтому оно нуждается в пояснении.

Западные авторы именуют ламами всех представителей ламаистского духовенства. В Тибете дело обстоит иначе. На титул ламы (верховного владыки) имеют право исключительно сановники культа: "тюльку", настоятели больших монастырей, и духовенство, обладающее самыми высокими учеными степенями. Все остальные монахи, даже удостоенные высшего посвящения в сан "гелонга", только простые "трапа", т.е. ученики. Однако принято из вежливости при непосредственном обращении в разговоре относить титул "лама" ко всем образованным монахам зрелого возраста.

Некоторые сиккимские "трапа" слывут среди своих коллег учеными, а умеют только отправлять некоторые религиозные обряды. Они обучают священным словам богослужений послушников, которые оплачивают уроки плодами земли и небольшим количеством денег, но чаще всего работой у учителя в качестве слуги.

Все же главным источником доходов для всех монахов является отправление религиозных церемоний.

Как известно, чистый буддизм запрещает все религиозные обряды. Ученые ламаисты с готовностью признают собственную бесполезность во всем, что относится к духовному просвещению ближних: последнее достигается только духовной тренировкой. Тем не менее, большинство из них одобряет некоторые обряды, ведущие к исцелению недугов, материальному благосостоянию, подчинению злых духов и руководству душами умерших на том свете.

Отправление погребальных церемоний - основное служение горных монахов в Гималаях. Должна сказать, что они относятся к своим обязанностям очень усердно, ревностно и даже с удовольствием.

Дело в том, что похоронные обряды включают одно или два пиршества, предлагаемые семьей умершего всей братии монастыря, прихожанином которого он был при жизни. Кроме того, "трапа" отправляющие обряды в доме покойника, получают в качестве гонорара подарки деньгами и натурой. Крестьяне-священнослужители в лесных монастырях, как я уже говорила, бедняки и обычно недоедают. Порой трудно бывает этим дикарям сдержать радостную дрожь при известии о смерти какого-нибудь местного богача, обещающей несколько дней роскошной жизни. Людям, умудренным опытом, в подобных случаях удается скрывать свои чувства, но простодушие мальчуганов-послушников, стерегущих стада в лесах, бывает очень забавным.

Однажды я села перекусить поблизости от группы монашков-пастушков. Вдруг до нас донеслось тягучее завывание трубы, значительно ослабленное расстоянием. В мгновение ока занятые игрой мальчишки замерли и насторожились. Снова раздался тот же звук. Дети поняли.

- Похоронные трубы, - сказал один из них.

- Кто-то умер, - заметил другой.

Они переглянулись. Их глаза сияли. Они улыбались с понимающим видом.

- Будем есть мясо, - прошептал один из малышей.

Во многих деревнях священнослужитель-ламаист должен выдерживать конкуренцию местных колдунов. Эта конкуренция обыкновенно не влечет за собой никакой враждебности. Чаще всего, если каждый из конкурентов верит в собственное искусство, то равным образом он убежден в искусстве соперника. Хотя ламу и почитают больше, чем последователя "бонпа" (древней религии туземцев) или же мага "нгагпа", приравниваемого к официальному духовенству, все-таки этих последних считают искуснее лам в сношениях с демонами, вредящими людям или душам умерших.

Случайность помогла мне узнать, каким образом священнодействующий лама извлекает души из тел умирающих и направляет их на том свете на путь праведный.

В тот же день, возвращаясь с прогулки в лес, я вдруг услышала отрывистый пронзительный звук, не похожий на крик ни одного из известных мне животных. Я пошла потихоньку в направлении, откуда он доносился. Через несколько минут тот же звук повторился еще два раза. Вскоре показался шалаш, до сих пор скрытый от меня неровностями почвы. Растянувшись ничком за кустами, я смогла незаметно наблюдать происходившее. Я увидела двух монахов. Они сидели на земле под деревьями с опущенными долу глазами, в позе глубокой медитации.

- Хик! - закричал один из них необыкновенно пронзительной фистулой. - Хик! - через несколько мгновений повторил другой. И они продолжали кричать, не разговаривая, не шевелясь, делая между выкриками долгие паузы. Монахи издавали этот вопль с очевидным усилием, как бы поднимая его из самой глубины своей утробы. Через некоторое время один из них поднес руку к горлу. Его лицо выражало страдание. Он отвернулся и выхаркнул струйку крови. Его товарищ произнес несколько слов, которые я не расслышала. Ничего не отвечая, монах встал и направился к шалашу. Тогда я заметила у него на темени в шевелюре длинную торчащую дыбом соломинку. Что означало это украшение?

Пользуясь тем, что один из "трапа" вошел в шалаш, а другой сидел ко мне спиной, я незаметно удалилась.

Едва завидев Давасандюпа, я засыпала его вопросами: что делали эти люди, почему они издавали такой странный крик?

- Этот вопль, - объяснил мне толмач, - ритуальное восклицание. Его издает священнодействующий лама возле только что испустившего дух покойника, чтобы освободить его душу и заставить покинуть тело через отверстие, образующееся на темени в результате магического звука.

- Только лама, перенявший у опытного наставника умение произносить "хик" с надлежащей интонацией и психической энергией, может добиться успеха. Совершая обряд перед трупом, он добавляет еще "пхет", после "хик". Но ему нужно очень остерегаться произносить "пхет", когда он только упражняется в исполнении обряда, как те монахи в лесу. Соединение этих двух звуков влечет за собой неотвратимое отделение души от тела и, если лама произнесет их правильно, он мгновенно умрет. Во время настоящего священнодействия такая опасность ему не угрожает, потому что он выступает от лица мертвеца, только ссужая ему свой голос. Влиянию магического звукосочетания подвергается не лама, а покойник.

После того как опытный наставник передал ученикам умение извлекать дух из телесной оболочки, им остается только выучиться издавать звук "хик" с правильной интонацией. Эту цель можно считать достигнутой, если воткнутая в голову соломинка стоит прямо и не падает в течение нужного времени. И действительно, правильное произношение "хик" образуют небольшое отверстие на темени, куда и вставляется соломинка. У мертвеца это отверстие бывает гораздо больше, иногда в него можно даже засунуть мизинец.

Давасандюпа очень интересовали вопросы, связанные со смертью и потусторонней жизнью "духа". Через пять или шесть лет после вышеприведенного разговора он закончил перевод одного классического тибетского труда о скитаниях умерших на том свете. Многие иностранцы, английские чиновники и ученые-ориенталисты пользовались услугами Давасандюпа и ценили его таланты. Но все-таки у меня есть веские основания думать, что они никогда не знали его многогранной индивидуальности, которую он скрывал очень успешно.

Мой толмач, несомненно, был оккультистом и в некотором смысле даже мистиком. Он искал тайных сношений с "Дакини"* (*Божества женского пола. Существует несколько категорий этих богинь. Тибетцы величают их "матерями". "Дакини" преподают своим почитателям мистические истины. - Прим. пер.) и божествами-чудовищами. Все, имеющее отношение к таинственному миру невидимого привлекало его чрезвычайно. Он имел также склонность к медиумизму, но необходимость добывать средства к существованию мешала развивать его, как бы ему того хотелось.

Давасандюп родился в Калимпонге и происходил от бутанцев и сиккимцев - жителей гор и лесов. Он был принят стипендиатом в высшую школу для юношей тибетского происхождения в Даржилинге, затем поступил переводчиком на службу британской администрации Индии в Бакс-Дуаре - местности, расположенной на южной границе Бутана. Там он встретил ламу, ставшего его духовным наставником. Я знаю этого ламу по рассказам Давасандюпа, питавшего к своему учителю глубокое уважение. По-видимому, последний ничем не отличался от многих лам, с кем мне приходилось иметь дело: немножко ученый, немножко суеверный, но, прежде всего, добрый, милосердный. Учитель Давасандюпа имел перед своими собратьями одно преимущество: собственный его "гуру" (духовный наставник) был настоящим святым. Историю смерти этого святого стоит рассказать.

Гуру учителя моего толмача вел жизнь отшельника и предавался мистическому созерцанию в уединенной местности в Бутане. Один из его учеников жил у него и ему прислуживал. Однажды какой-то благотворитель навестил пустынника и оставил небольшую сумму денег для покупки припасов на зиму. Из алчности ученик убил своего старого учителя и убежал с деньгами. Убийца не сомневался в смерти старика, но лама вскоре очнулся. Нанесенные саблей раны были ужасны, и он жестоко страдал. Чтобы избавиться от мук, лама погрузился в состояние глубокой медитации.

Тибетские мистики умеют достигать степени сосредоточенности мысли, снимающей всякую физическую чувствительность. Меньшая интенсивность концентрации мысли эту чувствительность значительно притупляет.

Через несколько дней после преступления другой ученик отшельника пришел его проведать. Лама лежал в состоянии глубокой медитации, закутанный в одеяло, недвижимый. Смрад, издаваемый уже загнившими ранами и пропитанным кровью одеялом, привлек внимание юноши. Он начал расспрашивать учителя. Тогда старик рассказал ему о своем несчастье и, так как молодой человек хотел сейчас же бежать в ближайший монастырь за врачом, запретил ему звать кого бы то ни было.

- Если узнают о моем состоянии, - сказал он, - то начнут искать виновного. А он еще не мог уйти далеко. Его найдут и, вероятно, приговорят к смерти. Я не могу этого допустить. Скрывая, что со мною случилось, я даю ему больше времени для спасения. Может быть, когда-нибудь он исправится, и, во всяком случае, не я буду причиной его смерти. Теперь не говорите больше со мной, идите, оставьте меня одного. Когда я пребываю в состоянии созерцания, я не страдаю, но как только ко мне возвращается сознание моего тела, боль становится нестерпимой.

На Востоке ученик всегда подчиняется подобным приказаниям беспрекословно. Он понимает, чем они диктуются. Юноша распростерся у ног своего гуру и удалился. Через несколько дней отшельник умер в одиночестве в своей пещере.

Хотя Давасандюп очень восхищался поведением того святого ламы, подобные вершины нравственного совершенства казались ему слишком далекими, чтобы стоило к ним стремиться. Он в этом смиренно признавался. Его влекло непреодолимо, как я уже говорила, общение с существами оккультного мира с целью добиться сверхъестественного могущества. Видеть чудеса, делать чудеса самому - вот о чем он мечтал. Он обладал всеми устремлениями мага при отсутствии знаний и моральной силы, необходимых для их осуществления. Страсть слишком обычная среди его соотечественников, - пьянство, было проклятием его жизни. Оно развивало в нем врожденную вспыльчивость, чуть не довело до убийства.

Пока я жила в Гангтоке, я оказывала на него некоторое влияние, мне удалось заставить его дать обещание соблюдать полное воздержание от хмельных напитков, предписываемое всем буддистам. Но, чтобы удержаться на пути трезвенника, нужно было иметь побольше настойчивости, чем у моего милейшего толмача. Он не мог противостоять окружающим его собратьям, полагавшим, что напиваться и оставлять свой разум на дне чаши надлежит всем верным последователям Падмасамбхавы.* (*Один из тибетских апостолов VIII века, Падмасамбхава был магом и принадлежал к секте выродившегося буддизма, именуемого тантрическим. Но нет никаких оснований, подтверждающих его пристрастие к спиртным напиткам. Ему приписывают этот порок для оправдания собственной распущенности. - Прим. авт.)

Я могла бы рассказать о моем славном толмаче еще очень многое, даже кое-какие забавные истории в стиле новелл Боккаччо. Кроме ролей школьного учителя, оккультиста и ученого он имел в своем репертуаре еще много других. Но - да будет светлой память о нем, я не имею намерения ее чернить, - Давасандюп, получивший свои знания ценой упорных усилий, каким я его знала, был интересным и симпатичным человеком. Я всегда считала большой удачей встречу с ним и охотно признаю, что многим ему обязана. Мне остается добавить немного: Давасандюп является автором первого и до сих пор единственного англо-тибетского словаря. Он закончил свой жизненный путь преподавателем тибетского языка в Калькуттском университете.

Велика была моя радость, когда принц-тюльку сообщил мне, что в гомпа Энше недалеко от Гангтока будет жить настоящий тибетец, доктор философии знаменитого монашеского университета в Трашилхумпо,* (*В Жигатзе - столице провинции Тсанг. - Прим. авт.) а другой лама - уроженец Сиккима, но получивший образование в Тибете - возвращается в родные края.

Вскоре я смогла познакомиться с ними, оба оказались выдающимися учеными.

Первый из них – Кушог* (*Господин, но с оттенком большего почтения, скорее эквивалент английского "сэр", означающий более высокое общественное положение, чем обращение "мистер". - Прим. авт.) Шоз-дзед. Шоз-дзед - принадлежал к династии древних королей Тибета. По политическим соображениям его долго держали в заключении, и он приписывал свое слабое здоровье отравленной пище, которой, как он думал, его кормили в темнице.

Князь Сиккима, относившийся к ученым с глубоким уважением, принял беглеца очень радушно. Желая обеспечить его средствами к существованию и, в то же время, дать молодым монахам возможность извлечь пользу из его знаний, он назначил ученого настоятелем монастыря в Энше, обязав обучить грамматике человек двадцать послушников.

Кушог Шоз-дзед был "Гелуг-па", то есть членом реформированной секты, основанной приблизительно в 1400 году Тсонг-Кхапа и запросто именуемой сектой "Желтых Колпаков". Иностранные авторы, считающие доктрины и религиозные обряда "Желтых колпаков" диаметрально противоположными доктринам и обрядам "Красных колпаков", могли бы убедиться в своем заблуждении при виде настоятеля, Гелуг-па, заседающего во главе монахов красной секты и распевающего вместе с ними тексты богослужений.

Не знаю, усердно ли предавался лама из Энше медитациям, и можно ли отнести его к категории мистиков, но ученый он был поразительный. Его память походила на волшебную библиотеку: каждая книга всегда готова была раскрыться на нужной странице. Он с легкостью цитировал десятки текстов. Последняя способность не исключение в Тибете, но Кушог Шоз-дзед поражал совершенным пониманием самых тонких нюансов всех приводимых им цитат.

Из скромности или же из инстинктивной гордости своим происхождением, более древним и более высоким, чем его покровитель, лама из Энше посещал виллу принца редко и только тогда, когда было необходимо поговорить с ним о делах вверенного ему монастыря. Изредка он заходил ко мне, но чаще я сама поднималась в гомпа, расположенный на одной из отрогов господствующей над Гангтоком горы. Побеседовав со мной несколько раз, недоверчивый, как все уроженцы Востока, лама, желая проверить объем моих сведений о буддизме и степень моего проникновения в буддистские истины, придумал забавную хитрость. Однажды, во время моего визита, он извлек из ящика стола лист с длинным списком вопросов и с самой изысканной любезностью предложил мне ответить на них немедленно. Темы были выбраны запутанные, разумеется, с намерением смутить меня. Я с честью вышла из испытания. Мой экзаменатор остался, по-видимому, доволен. Тут он признался, что до сих не верил в мою принадлежность к буддизму, и, не умея разобраться в мотивах, побудивших меня расспрашивать лам, опасался, не руководят ли мною недобрые намерения. Теперь он совершенно успокоился и в дальнейшем оказывал мне большое доверие.

Второй лама вскоре прибыл в Гангток, на родину, из монастыря Толунг Тсерпуг, расположенного в районе Лхасы. Там он учился в молодости и туда же вернулся в качестве секретаря главы секты "Карма-па" - одной из самых значительных сект "Красных колпаков". Его звали Бермиак Кушог - господин Бермиак, так как он был сыном властителя этой местности, одним из редких представителей сиккимской знати, принадлежащей к роду аборигенов "Лепша". Подобно Кушогу Шоз-дзед он удостоился высшей степени посвящения в сан гелонга и соблюдал безбрачие. Как священнослужителю, имеющему титул махараджи, ему отвели покои во дворце. Почти ежедневно он отправлялся через дворцовые сады в виллу, занимаемую наследным принцем, и там, в обставленной в английском стиле гостиной, мы подолгу беседовали с ним на темы, совершенно чуждые западному мировосприятию.

Я люблю вспоминать эти беседы. Именно тогда начала приподниматься для меня завеса, скрывающая от наших взоров Тибет и его духовное сословие.

Сидкеонг-тюльку, как всегда облаченный в свои сияющие одежды, председательствовал на диване перед столиком; я сидела напротив в кресле. Перед каждым из нас стояла маленькая чашечка из тонкого китайского фарфора на серебряной подставке, увенчанная крышечкой в форме пагоды с украшениями из коралла или бирюзы. На некотором расстоянии от принца для Кушога Бермиак - величественного в своем монашеском одеянии цвета темного граната - были приготовлены другое кресло, маленький столик и чашечка на серебряном блюдечке, но без крышки. Давасандюп, часто присутствовавший при этих беседах, сидел у наших ног по-турецки (на Востоке говорят: в позе "лотоса"), а его чашка, стоявшая на ковре, была без блюдечка и без крышки. Так предписывал тибетский этикет - очень сложный и очень строгий во всем, что имеет отношение к распределению во время приема между гостями крышек, блюдечек и кресел различной вышины.

Пока Бермиак Кушог, красноречивый и ученый оратор, держал речь, нас радушно угощали тибетским чаем бледно-розового цвета, приправленного маслом и солью. Богатые тибетцы всегда имеют под рукой полную чашку чая. О людях, живущих в роскоши, в Тибете принято говорить: "Губы их всегда увлажнены чаем или пивом". Из уважения к соблюдаемой мною чистоте буддизма во время этих приемов подавали только чай. Молодой слуга приносил чай в огромном серебряном чайнике. Он легко передвигался по комнате, держа чайник на уровне плеча, затем наклонял его над нашими чашками точным тренированным движением совершающего обряд священнослужителя. В одном из углов горели ароматические палочки, наполняя комнату благоуханием, не похожим ни на какие курения Индии или Китая, с которыми мне пришлось познакомиться во время моих путешествий. Порой из дворцовой часовни доносились приглушенные расстоянием медленные, торжественные напевы, хватающие за душу своей мучительной печалью... А лама из Бермиака продолжал свое повествование о жизни и философии мудрецов и метафизиков, живших давно или живущих в наше время на заповедной земле, граница которой была так близко...

Кушогу Шоз-дзед и Бермиак Кушогу обязана я первым приобщением к еще неизвестным нам ламаистским верованиям, относящимся к смерти и потустороннему миру.

Поскольку один из лам принадлежал к секте "Желтых колпаков", а второй к секте "Красных колпаков", внимая поучениям как того, так и другого, я могла быть уверена, что приобретенные мною знания действительно будут выражать общепринятое толкование истины, а не только доктрины, исповедуемые одной сектой и отвергаемые другими. Кроме того, в последующие годы мне приходилось неоднократно беседовать с другими ламами в различных районах Тибета. Для простоты изложения объединяю различные их высказывания в приведенном ниже резюме.


9523452742417763.html
9523579022520325.html
9523696565693981.html
9523780924249894.html
9523827150669506.html